В «Редакции Елены Шубиной» был издан единственный сохранившийся дневник девушки-остарбайтера из СССР. Юная курянка Александра Михалева была угнана немцами на работы в 1942 году, где пробыла до конца войны и все это время записывала то, что с ней происходило.

Отрывок из дневника девушки-остарбайтера Отрывок из дневника девушки-остарбайтера

1942 год

5 июня

В 6 часов тронулся поезд с Курского вокзала. В нем были русские молодые люди, отправляющиеся в Германию работать. Едем в товарном вагоне, 43 девочки. Со многими познакомились. Наши лучшие попутчики. Вера — умная, рассудительная, хорошая во всех отношениях девочка, Зина. Спим все вповалку на соломе.

7 июня

В 10 часов прибыли в Минск, получили супу и, поев, легли спать. Для каждого выгона выделен немецкий солдат — бригадир. Интересно, как белорусы смотрели на нас, выглядывавших из вагонов. Было воскресенье. Жители стояли все разодетые в праздничные костюмы. Многие пожилые женщины плакали, глядя на нас.

8 июня

Всю ночь ехали и рано утром были уже в Польше.

На польских станциях работают польские евреи. Молодые юноши и девушки, отмеченные желтыми звездами спереди и сзади.

Русские пленные работают повсюду, и мы едем все дальше и дальше от родины. Вот уже 3-й день. Получили всего около 1 кг хлеба, 1 раз пили чай.

Сейчас 10 часов утра, поезд стоит в Барановичах. Здесь поели, на сей раз хорошего супу. Едем полями, лесами подряд много часов. Наконец в половине 5-го приехали в польский город Волковысск — хороший, небольшой городок, сильно разрушенный немецкими бомбами.

От долгой езды у моей [двоюродной сестры] Гали пошла из носа кровь, она плакала.

9 июня

В 5 часов утра прибыли в Белосток. Здесь мы прошли медицинскую комиссию. Предварительно перед ней просмотрели наши головы, промазали их какой-то мазью и потом искупали. Затем дали поесть супу и, усадив снова в товарные вагоны, только без соломы, повезли дальше. Ночью в вагоне было особенно тесно. Без соломы оказалось очень плохо спать.

Проснулась на рассвете, поезд подъезжал к столице Польши — Варшаве. Огромный город, разделенный рекой на западную и восточную части. Много фабрик и заводов. Промышленные районы сильно разрушены бомбежками.

11 июня

Подъезжаем к границе Германии. Мелькают городишки и деревни. Поля аккуратно размечены, чисто обработаны.

В 5 часов вечера прибыли в германский город Галле. Долго стояли на вокзале. Потом по улицам города нас повели в баню. Шли мы длинной колонной по три человека в ряд. Много среди нас было деревенских — плохо, потрепанно, неуклюже одетых. По улицам проходили шикарно одетые немки с причудливыми прическами и гордо, высоко держали свои красивые заплоенные головы.

Улицы асфальтированные, сплошь заставленные большими кирпичными зданиями. Все серые и мрачные, хмурые и строгие, как и сами жители. Ни громкого смеха, ни дружелюбной улыбки здесь не встретилось. Вообще население смотрит на нас как на обузу — наверное, наговорило радио, что мы приехали к ним добровольно — спасаться от голода.

В действительности добровольно из нашей области отправился целиком только 1-й эшелон. Остальные — а наш эшелон по счету был 5-й — отправлены были насильно, по повесткам.

После бани мы долго шли по улицам города с чемоданами, деревенские с мешками и наконец пришли в захолустный район, в построенные для нас деревянные, правда чистые, домики с нарами для спанья. Очень хотелось есть. Ели мы, еще когда были в дороге, в 12 часов дня пили кофе с хлебом и после этого ничего больше не получили, легли спать голодными.

12 июня

Разбудили рано. Бока болели — твердо было спать на дощатых нарах. Построив всех, вручили каждой тройке по батону. Было очень холодно, пасмурно. Небо холодное, серое, неприветливое. Мы стоим во дворе и уминаем хлеб.

Вскоре нас ведут на комиссию — уже 3-ю по счету. Комиссия не строгая, долго не останавливаются — быстро откидывают в сторону как пригодных. Возвратились в бараки. Ужасно хочется есть.

Замерзшие и промокшие, мы не сразу вошли в бараки, потому что пришли шефы — забирать рабочую силу. Они осматривали нас, переговаривались. Стали отсчитывать. Мы очень волновались — боялись, что нас разъединят. В нашей группе были почти все городские. Одну партию забрали на поля. Нас, группу в 70 человек, забрал шеф фабрики и другой фабрикант. Сначала наш хозяин — старый человек с тонкими губами и голубыми, правда добродушными, хитрыми глазками — всем понравился.

Наши хозяева повели нас на вокзал — очень красивый, освещенный, большой. Мы должны были ехать в другой город. Уселись в пассажирский поезд, все еще голодные и усталые от долгой ходьбы.

В поезде произошел интересный случай. С нами в вагоне были две девушки. Они стали показывать нам фотокарточки, в числе которых были фото германских солдат. В вагоне, оживленно разговаривая и кушая бисквит, сидела немецкая девушка в железнодорожном костюме. Когда одна из немецких фотокарточек была в моих руках, подскочила эта девушка и, взяв из моих рук карточку, быстро взглянув, сильно покраснела. Затем прочитала написанное на обратной стороне карточки и изменившимся голосом спросила, чья карточка, от кого. И так как девушка-русская не знала, к чему ведут эти вопросы, и вдобавок растерялась, то ответила: мой друг.

Немецкая девушка взволнованным голосом стала переговариваться с немцем. Затем немец отобрал все немецкие фото у русской девушки, объяснив, что немецкий солдат не должен дарить карточки и что если полиция увидит карточку солдата у русской девушки, то солдату «отрежут голову».

На самом деле это было не так. Солдат оказался женихом этой немецкой девушки. Это мы поняли из ее разговора с немцем.

Так в одном вагоне сошлись немецкая и русская девушки — соперницы по любви.

Мы ехали дальше. Было две пересадки. На одной из них нас поделили. Один хозяин взял себе 25 человек, другой — 45. Мы с Галей, Юлей и нашими лучшими попутчиками попали к последнему. А наши соседки, две сестры — Галя и Зоя — к первому.

Было очень обидно. Мы просили присоединить их к нам, но нас и слушать не стали.

Было 10 часов вечера. Мы вышли на перрон. Деревенские девушки не могли сразу построиться в ряд по три. Они растерялись. Да и городские тоже вели себя не развязно, получалась суматоха. Хозяин злился. Одну из деревенских девушек он ударил по лицу. Он злился и кричал на нас, как на стадо овец. Вскоре нас всех усадили в большой товарный вагон — грязный и темный — и, закрыв двери, повезли дальше.

Проехав немного, мы вышли из вагона и пошли к заводу. С каким тяжелым, душераздирающим чувством переступили мы порог завода. Слышался шум машин. Нас привели в рабочую столовую — простые столы, никакой роскоши. Раздали по небольшому кусочку бутерброда и крепкий кофе. Затем повели в бараки. Бараки нам после дороги и первых бараков понравились.

В одной комнате поместилось 12 девочек. В комнате было 5 спальных нар. На каждой кровати 2 девочки — наверху и внизу. Разместившись, мы улеглись спать.

13 июня

Рано утром разбудила нас немка — наша начальница. Умывшись и прибрав постели, пошли группой с полицейским во главе в столовую. Попили холодного кофе с бутербродом.

В 12 часов ели суп без хлеба. Горько было смотреть, как русские, украинцы и другие рабочие жадно ели суп и, сбивая друг друга с ног, лезли к немецкому повару за добавкой.

В 4 часа пришли к нам молодые девушки, приехавшие на эту фабрику раньше. Стали рассказывать про здешние порядки.

Они навели на нас страх и ужас. Видно, держали их как пленных. Много рассказывали про свою жизнь на Украине. Все они такие приветливые, задушевные.

Заслышав голос немки, они побежали по своим комнатам, видно, они боялись ее.

Мы пока сегодня не работаем. Все время в нашу комнату приходят из других комнат, смотреть нас — новеньких. Потом мы все писали письма домой. Было очень досадно, что не было возможности писать свободно. Письма закладывали в конверт и оставляли его открытым для проверки. Причем на домашний адрес совсем нельзя было писать. Надо было писать на комендатуру или на немецкого солдата.

Настроение было очень тяжелое. Многие, вспомнив про родных, всплакнули. Не находилось ни слов, ни дел для утешения, для успокоения расшатанных нервов и волнующегося сердца.

Вернемся ли мы теперь хоть когда-нибудь домой? Какова наша будущность? Каков исход этой проклятой войны, заставившей страдать почти весь мир. Правда, многие живут даже лучше, чем до войны. Это люди, равнодушные к внешней обстановке. Им безразлично, кто победит — Россия или Гитлер. Они умеют прожить в достатке и довольствии при той и другой власти. Особенно в эту войну люди, совсем не участвовавшие в ней, так разбогатели и разжирели, что и не чувствовали чужого страдания, не замечали голода и слез других.

14 июня. Воскресенье

Никто не работает. Погода дождливая, холодная. Мы зябнем, хочется спать, какая-то усталость, лень.

Вообще, сколько мы здесь, да и кто раньше прибыл сюда, не видал еще здесь хорошей, теплой, солнечной погоды. К вечеру дождь перестал, но было еще холодно. Мы сидели под окном. Окна все были открыты, и в них сидели девушки, по улице за перегородкой прогуливались молодые парни — украинцы, хорваты и представители других национальностей, работавшие на немецких фабриках уже давно. Они останавливались, переговаривались с девушками. Многим хотелось выйти погулять, побегать. Но выходить за забор строго запрещалось.

Девушки-украинки, быстро полюбившие нас, наперебой приглашали нас в свои комнаты. Присоединившись к одной из групп девушек, затянули мы украинскую песню.

Парни стояли и слушали нас. Вдруг подошли 3 немецких солдата. Один из них, подойдя вплотную к одному из парней, спросив у него что-то, сильным ударом замахнулся ему в лицо. Попало и другому. Остальные быстро разошлись.

Девушки, испугавшись, разбежались. Вечером, собравшись в одной комнате, решили повеселиться. Запели плясовые песни, девушки заплясали. Было весело. Одна девушка сквозь смех, незаметно для себя плакала. На наши песни к окнам подбежали хорватские девушки, находившиеся здесь на лучшем положении, чем другие нации, потому что войскоунгарское воевало вместе с немцами против России. А наши братья и отцы были их врагами.

15 июня

Первый день работы на заводе.

Нас расставили каждую у машины и велели внимательно следить за ходом работы. Немецкий рабочий, к которому меня поставили, посмотрел на меня, улыбнулся и продолжил быстро работать, нажимая винтики, вертя колесом. Я смотрела непонимающими глазами, стараясь сделать свою физиономию поумнее. Я даже не могла приглядеться, с чего начинается, к чему ведется, и стояла, оглушенная шумом, наблюдая, как движется всеми своими частями, словно живая, машина.

Наш барак работал эту неделю с 3 часов дня и до часа ночи с двумя перерывами по полчаса. Девочки, стоя каждая у своей машины, перемаргивались, улыбались и показывали знаками, что ничего, мол, не понять.

Приглядевшись, я увидела и начало и конец. Рабочий заставил меня саму сделать самую легкую часть, я смогла. Потом еще дальше предложил, я старалась, спешила, но забывала, что за чем следует, и сбивалась.

В 7 часов был перерыв. Затем опять подошли к машинам. Понемножку, правда часто сбиваясь, я смогла что-то сделать. В 12 часов ночи стали заканчивать.

Мой «учитель» стал убирать, обтирать машину. Я старалась помочь ему. Темной ночью шли мы к баракам, освещенные фонарем полицейского.

22 июня. Понедельник

Вторую неделю как я работаю на заводе, который изготавливает оружие. Мы помогаем немцам в их борьбе с нашими отцами и братьями. Я с Галей работала в револьверном цеху, на станке. В этом цеху только русские девушки стояли за этой, по существу, мужской работой. Немецкие девушки и женщины трудились в других цехах, на более легкой сидячей работе. Эти патриотки своей «победительницы-родины» с гордостью и удовольствием приходили на завод: в шелках, крепдешинах, богато, но безвкусно одетые, все с одинаковыми, навихренными прическами, большинство кривоногие, бесфигуристые.

Сегодня годовщина войны Германии с Россией. Год, как немецкие войска перешли русскую границу. Почти уже 8 месяцев, как немцы захватили мой родной город Курск, как я не вижу своего родного, любимого отца.

Вчера было воскресенье, водили нас гулять. Шли мы по 4 человека в ряд с немецкой надзирательницей. Городок замечательный, прямо райский уголок, кругом окруженный горами, пышными от сплошных лесов. Дома — чистенькие, красиво построенные, с балконами, украшенными цветами, — были почти не заметны среди лесов. Очень красиво, уютно в этом местечке Вальтерхаузене.

Уже 2-й день все мы чувствуем себя голодными. Особенно в воскресенье. В 10 утра дали 50 г хлеба с кофе, в 12 на двоих выдали по тарелке картофеля, прелого и вонючего, и по половнику подливки, и закончилось «кормление» в 7 вечера куском хлеба с маслом.

24 июня

Чувствую себя разбитой. Не могу привыкнуть к трудной работе. Не высыпаюсь. Поднимают беспощадным криком прямо в самое крепкое, сладкое время сна, в 3 ночи. Тело, как пришибленное, ломит, руки болят, ноги болят, голова тяжелая, глаза слипаются, все кружится, шумит в ушах. С трудом поднявшись с постели, наскоро одевшись, съев по маленькому кусочку батона, идем всем бараком на работу.

На дворе еще темно, еле брезжит предутренний рассвет. Очень холодно. Холод охватывает неостывшие еще от постели тела. Лица у всех желтые, глаза красные, заспанные. На работе еле стоишь и с нетерпением ждешь перерыва. В 7 часов дают хлеба с маслом. С жадностью проглатываешь этот хлеб, кажущийся таким вкусным. Потом опять идешь в цех. Начинаешь работать.

Делаем какую-то часть для револьвера. Основной ход работы механически запомнили, но понять никто ничего не понял. Ослабевшие руки еле удерживают строгающий рычаг, горячие стружки обжигают руки, летят в лицо, от неопытности режешь руки. За длинными столами сидят браковщики — старые мужчины. Они бесчувственными, тупыми лицами смотрят на молодых русских, еще не совсем отцветших, девчат. Осматривают с ног до головы крепкие тела, красивые ноги, груди русских девушек. Время от времени они едят хлеб, толсто намазанный маслом, и пьют что-то из фляжек, раздражая наш аппетит. По цеху то и дело проходит главный мастер с каменным лицом. Он подолгу стоит у каждого станка, строго следит за работой.

26 июня

Ночью нас разбудили, сказав, что воздушная тревога. Заставили одеться и идти в убежище. Сторож-немец кричал, ругался, загоняя всех в убежище. Страха не чувствовалось — уже столько раз видела и слышала я бомбежки. Хотелось спать, ужасно замерзла.

Тревога продолжалась 10 мин. В 3 часа снова подняли на работу. Так противно стоять у станка, только и считаешь время до перерыва. Девчонки, чтобы получить горбушки, уходят, прячутся в уборную, за 15 мин. до звонка. Потом, когда получают хлеб, за эти большие куски драка, немка — толстая, пышная дама — зовет на помощь полицейского, т. к. толпа голодных молодых девушек приперла ее к стене.

Съев этого хлеба, снова шли к станкам и с 7 до 11 стояли, с нетерпением ожидая обеда. Неприятное чувство охватывает меня, когда бывает смотришь, как все, с разгоревшимися глазами, покрасневшими и вспотевшими лицами, сбивая друг друга с ног, бегут к налитым тарелкам и с жадностью глотают горячий суп. Ложки сверкают, все спешат получить добавки. В дверях часто стоят немецкие рабочие, мастера, женщины-работницы и смотрят, как забывая стыд и гордость, все девушки, не похожие сами на себя, зло ругая друг друга, нахально лезут за добавкой. Полицай кричит, обзывает нас свиньями и объясняет все это безобразие некультурностью и свинством русских людей.

Сегодня в 11 дня давали картошку с соусом, жидким и кислым. Причем картошку дают в мундире, и много попадается прелых картофелин. У кого больше, у кого меньше, кто посмелее, лезет еще за добавкой. В 7 вечера опять была картошка с кислым творогом. Не успели мы еще доесть картошку, как к нашему столу подошла немецкая девушка, раздававшая картошку, и просила Галю и Юлю станцевать — как-то раз она видела, как девчата в палатке плясали и теперь попросила: полицай, мол, хочет посмотреть. Настроения не было, картошку еще не всю доели, но немка так просила, что пришлось Гале и Юле танцевать в столовой, не доев картошку.

28 июня

Выходной день. За эту неделю мы так переутомились, притом погода пасмурная, холодная, что весь день провели в постелях, сходив только один раз в столовую. Лежим в кроватях, хочется есть. На ум лезут всякие вкусные кушанья, вспоминаем, как кушали дома, на праздничных обедах, а есть хочется все больше и больше.

С нетерпением ждем 7, когда должны дать по два тоненьких кусочка батона, слегка намазанных. Все девчата договаривались запротестовать, т. е. отказаться от этого хлеба, после которого остаешься голодным, даже еще более ощущаешь голод. Но как только немка стала раздавать аккуратно завернутые в бумагу кусочки, все быстро побежали за хлебом, не вытерпели.

В один миг съев этот хлеб, мы решили пойти сказать немке, что голодные. Мы с Верой открывали двери в каждую комнату и звали девчат за добавкой. Собралась большая толпа. На шум вышла немка, спросила, что случилось. Одна из девушек сказала, что мы хотим есть и что герр сказал, будто бы нам в воскресенье должны давать 4 кусочка хлеба вместо 2.

Немка закричала на нас и толкнула в спину 2-х девочек. Все разбежались по комнатам. Потом немка ходила из комнаты в комнату и предупреждала, что если мы будем так себя вести, то она позовет полицая и зачинщиков арестуют. Вечером, когда мы все еще лежали в постелях, в комнату вошли три солдата с начальницей, которая отрекомендовала нашу комнату как самую плохую. Мы не знали, зачем они пришли. Они увидели, как мы на одной постели лежали втроем и что-то сказали насчет наших причесок и другие комплименты. Начальница подбежала к нам и, вся покраснев от злости, кричала и тянула за одеяло и даже шлепнула Веру по заднице. Вообще наши «классные дамы» не считались с нами, кричали на нас, били по лицу.

В столовой всегда ругательства, крики, драки. Спорят, кто меньше, кто больше съел. Каждый старается прийти в столовую первым. Лезут, давя друг друга. Полицейский не в силах сдержать эту сильную от голода толпу.

11 июля

Как тяжела для меня работа. Машина не слушается. Руки порезаны, опухли, ноют от боли. За такими станками работают только мужчины, да и то не все. Машину совершенно не понимаем. Механически запомнив основные шаги работы, делаем какие-то штучки для зениток. Стоя за машиной, все время вспоминаю отца. Как он честно работал в типографии за своей машиной. Я навещала его, он радовался, объяснял мне свою работу.

Вот уже 7-й месяц, как не видела я его, не слышала его ласковых, шутливых слов.

Германия! Это твои руководители во главе с Гитлером перевернули все вверх дном. Это ты играешь на человеческих нервах всего мира. Сколько крови, слез пролито. Люди стали как звери.

Уже год идет война. Сначала всем была страшна смерть, помню, как все ужасно боялись воздушной тревоги, когда не было видно и слышно неприятельского самолета. Постепенно привыкли ко всем неожиданностям, стали равнодушными, но ужасно нервными, жадными, злыми. Вот когда люди действительно не живут, а прозябают. Нам — молодым людям — выпала на долю тяжелая участь. Мы — сотни и тысячи молодых русских людей — рабы. Нас насильно оторвали от матерей и из родного, приветливого гнездышка перебросили в чужую страну, погрузили на дно беспробудного недовольства, мрака, сна.

Для нас нет ничего ясного, все непонятно, все неизвестно. Мы должны работать, а про свои чувства человеческие забыть. Забыть про книги, театры, кино, забыть про любовные чувства молодых сердец. И как можно скорее отвыкнуть ощущать голод, холод, притерпеться к унижениям, издевательствам со стороны «победителей».

Мы, кажется, уже привыкли, по крайней мере это заметно с внешней стороны. Все работают, хочется или не хочется, на насмешки не обращают внимания, наоборот, еще более возбуждают эти насмешки своим каким-то особенно нехорошим, обращающим на себя внимание поведением.

Например: ругаются и даже часто дерутся молодые девушки между собой в столовой, выказывают себя без стеснения некультурными, невоспитанными.